vieni niekai
Герберт Розендорфер


Нищий у кафе «Ипподром»


Управление полиции постаралось скрыть эти загадочные события, не в силах объяснить их отлаженными методами современной криминалистики. Начало же было довольно обыденным и менее захватывающим. Одной особенно ветреной ночью декабря, — сейчас мало кто обращает на такое внимание, хотя впоследствии это кое-что прояснило: это была ночь зимнего солнцестояния, — старшая сестра госпиталя Красного Креста позвонила в полицию и сообщила о подозрительном мужчине. Патруль выехал немедленно, но со страшными проклятиями: ночь была поистине адской. До этого несколько дней валил снег. Теперь же свирепая метель перетирала этот снег в жёлтый ледяной порошок и несла его по улицам, превращая в острый нож и заглушая свет поскрипывающих фонарей. Мостовая была покрыта тонкой, грязной наледью, а поверх неё нижние течения бушующей стихии чертили кренделеобразные разводы из снежной пыли. Вряд ли кто-то отважился бы выйти на улицу в такую бурю. В такие ночи люди с приятной дрожью закрывают сотрясающиеся окна покрепче, плотно задёргивают шторы и шепчут: «Господи, пощади невинных птичек и тех, кто остался без крыши над головой!» Но бравая команда, тем не менее, выехала на вызов. В госпитале сестра отвела полицейских в чайную комнату, где, под присмотром двух санитаров, сидел на скамье неестественно бледный старик. Пациентом он не был, в госпитале его никогда прежде не видели, на все расспросы он отвечал молчанием. Его застали при попытке взломать замок одной из дверей на первом этаже, где не было ни одной палаты. На вопросы полиции старик тоже лишь кивал головой и дал арестовать себя без какого-либо сопротивления. Его посадили в машину. Вначале задержанный вёл себя совершенно спокойно и сидел, съёжившись, на заднем сиденье. Однако внезапно, во время движения, — водитель, пуская в ход всё своё искусство вождения, как раз пытался проехать по заледенелому и напрочь заметённому снегом мосту, — старик закричал, выпрямился и начал молотить кулаками вокруг себя, хотя — как записали позже в протоколе — он не пытался этим сопротивляться аресту; с виду это был скорее приступ бешенства или, как выразился один из полицейских, «похоже было, будто кто-то невидимый хочет его зарезать». Водитель остановился. На арестованного собрались надеть наручники, но тут он впервые заговорил. «Дальше, давайте дальше», — простонал он. Слова дались ему с трудом. Когда миновали мост, приступ прошёл.

Старика привели в уголовный отдел полицейского управления. Там он снова утих. Допросить его не смогли, так как он не отвечал; кроме того, было видно, что он полностью обессилел. Каких-либо документов при нём найдено не было. Дежурный сотрудник угрозыска решил продлить задержание, подготовил будущий акт допроса, оставив имя незаполненным до выяснения, и приказал отвести его на следующий день к прокурору. Затем задержанного поместили в камеру.

За ночь метель разыгралась ещё сильнее, но после успокоилась. Ранним утром буйство стихии улетучилось, словно призрак, вместе с последними порывами ветра. Начался морозный, но солнечный зимний день. В районе половины одиннадцатого один из служащих отпер дверь в камеру незнакомца. Через частокол решётки на окне ясное зимнее солнце заполняло лучами всю тесную камеру. Задержанного в ней не было. Наступил переполох: как так? Следов взлома не нашли. Окно, решётка, замок на двери были невредимы. Лишь в углу — в том, куда солнечные лучи проникли в последнюю очередь, — пол был покрыт дурно пахнущей маслянисто-чёрной массой. Окружное уголовное управление провело в дальнейшем анализ этой массы и выяснило, что имеет дело с остатками сгоревшей, а вернее, обуглившейся ткани. В ней нашли несколько опалившихся пуговиц, пряжку от ремня и восемь марок сорок пфеннигов мелочью, а также полностью уцелевший перстень-печатку с гербом и инициалами «Г. Д.». Прочее было необъяснимо. Полиция решила по возможности не предавать загадочное происшествие огласке. Поскольку, с одной стороны, госпиталь Красного Креста не видел смысла в расследовании незначительной попытки взлома, не принёсшей никакого ущерба, а с другой — незнакомец не фигурировал в заявлениях о пропаже людей и подобных обращениях, дело тихо сдали в архив. Я услышал эту историю от знакомого прокурора, как раз дежурившего в тот день.

Немного спустя я заметил, что в ежедневной (или, точнее, еженощной) картине города кое-чего не хватает. В те времена почти каждый вечер я проводил в кафе «Ипподром». На углу улицы, на которой находилось это кафе, каждый вечер после наступления темноты — то есть летом позже, зимой раньше — появлялся старый человек. Было совсем непонятно, нищий он или нет. Человек не жаловался на якобы или в самом деле присущие ему недуги, ни с кем не заговаривал, даже не смотрел ни на кого: он всегда стоял с низко опущенной головой, прислонившись к стене между двумя витринами. На нём всегда был серый, опрятный костюм, явно не по моде, но без дырок и заплат. Свою шляпу он держал в руке, как будто случайно отверстием кверху, и не так, как это делают нищие — вытянув руку вперёд, — а чуть-чуть в стороне, словно просто снял её только что. Если кто-то бросал — а каждый, кто был склонен это сделать, сперва колебался в нерешительности, действительно ли нищий перед ним стоит; я сам, хотя и придерживаюсь мнения, что в нашу чересчур взмыленную и задёрганную эпоху стоит поощрять любую лень и тунеядство, и даю милостыню даже самым наглым попрошайкам, долго не осмеливался что-либо ему подать, — так вот, если кто-то бросал ему в шляпу монетку, он просто кивал головой, почти механически, как фигурка Иисуса на ящиках для сбора церковной подати, брал монету и, вместо того чтобы оставить её в шляпе в качестве стимула или подсказки, быстро прятал в карман. Нищий был стар на вид, хотя не чрезмерно стар. Он был высокого роста, с большой, лысой головой. Взгляд зацеплял его необычно бледный цвет лица, едва ли не прозрачный, как бумага.

Удивительный нищий захватил мою фантазию. Будь я уверен, что он не откажется поговорить или даже что-нибудь рассказать, а не станет — если предположить, что он вообще примет приглашение — просто неподвижно сидеть, выражая своим видом немую благодарность, я бы с удовольствием позвал его на один из наших вечеров в «Ипподроме». И волновал он не меня одного. Хозяин кафе с группой завсегдатаев попытались детективными методами разведать его образ жизни. Выяснилось, что он стоял на своём посту каждую ночь, до самого позднего часа, даже если пешеходы уже не появлялись. Днём его никогда не видели. Было решено проследить за ним тогда, когда в первые утренние часы — притом неизменно до восхода солнца — он покидает своё место. Но каждый раз, неожиданно и с поразительной маневренностью, он исчезал то в небольшом переулке, то за внезапным поворотом, то в парке, то в подворотне, а однажды — в общественном туалете, где преследователи только через несколько часов смогли найти потайной второй выход.

Во вторник перед Масленицей хозяин «Ипподрома» устроил вечер танцев для постоянных посетителей. Празднество выдалось весьма буйное. Люди поднимали задушевные и не очень тосты за всех присутствующих, потом за всех мыслимых друзей и знакомых, а когда попадающие в эту категорию лица исчерпались, то и за незнакомых. Тут я предложил выпить за здоровье нищего на улице. Было решено сделать это в его присутствии. Несколько человек поспешили наружу. В том, что и в эту ночь он будет на своём месте, никто не сомневался. Он услужливо принял приглашение на праздник, позволил прочитать тост в свою честь, однако отказался от каких-либо кушаний или выпивки, так как, сказал он на ломаном немецком, сильно сдобренном венгерским — ради ясности я не стану в дальнейшем это воспроизводить, — так как он уже не может пить и есть.

В суматохе праздника интерес гостей к старику вскорости угас. Он сидел довольно растерянно в углу и, очевидно, не осмеливался уйти прочь. При этом он считал своим долгом заговорить с каждым, кто оказывался рядом с ним.

— Он говорит, — сообщила мне девушка, с которой я танцевал, — что ему четыреста лет. А когда я сделала комплимент, что ему дашь самое большее триста шестьдесят, он поцеловал мне руку и чуть не расплакался.

Тогда я как бы невзначай сел на стул возле старика. И действительно, не успел я сесть, как он обернулся ко мне:

— Молодой человек, угадайте, во сколько раз я вас старше.

— Вам четыреста лет.

— Откуда вы знаете?

— Я не ожидал вас здесь встретить, — сказал я. — А вообще, не так-то и сложно узнать, сколько вам лет, граф. Например, вы выдали ваш возраст вон той даме, с которой я только что танцевал.

— Как вы ко мне обратились? — Он говорил медленно и с трудом и был напуган моей речью, но в то же время как будто зачарован.

— Если вы тот, о ком я думаю, значит, вы граф, — сказал я. — И ещё у вас перстень с графской короной.

Он убрал руку, на которой был перстень.

— Я никто, — сказал он. — Я просто нищий. Не называйте меня так больше.

— Я должен вас предупредить, — сказал я шёпотом. — Через несколько минут полночь.

— И что? Я не боюсь полуночи.

— В полночь перед Пепельной средой хозяин «Ипподрома» всегда подаёт своим гостям бесплатный суп.

— Я не ем суп, — сказал он. — Я вообще не ем.

— Дело в том, что это чесночный суп...

Его глаза широко раскрылись в почти паническом страхе; он хотел вскочить и убежать. Я удержал его.

— Нет-нет, — сказал я. — Простите, я всего лишь хотел, чтобы вы выдали себя, что вы и сделали. Будет не чесночный суп, а белая колбаса, в ней нет ничего, кроме воды и петрушки. Итак, вы...

— Да, — сказал он, — это я.

— Но как вы попали в наш город, в наше время, как вы только остались в... как бы это сказать...

— Вы совершенно справедливо избегаете слова «живой». Тот, кто не может умереть, не может и жить.

— Вам здесь должно быть очень трудно, особенно теперь, — сказал я.

Тут он начал свой рассказ. Когда восточный европеец начинает рассказывать, кажется, будто приходят в движение каменные массы. Медленно, медленно начинают они перекатываться, устремляются далеко-далеко во все стороны, крутятся, вертятся, катятся и движутся ещё дальше, пока не охватят всё-всё и не затянут всю землю и свод небесный во всеобъемлющий, бьющий ключом рассказ, во всемогущий ход своей истории, нагромождая горы из валунов правдивых и придуманных деталей.

Граф начал со слезливого и ностальгического изображения своей родины, страны по ту сторону лесов, Трансильвании, что мы, немцы, называем Семиградье, а венгры — Эрдей. Он живописал древние леса, тёмные ущелья, бурлящий Марош, прекрасную Хацегскую долину, Барцашаг и широкие плодородные семиградские луга с их пастухами.

— Когда-то, — сказал он, — всего лишь немногим более ста лет назад, в Семиградье были сотни ребят нашей породы. Одно время у нас считалось модным быть как я, аристократом. При роспуске почтенного парламента великого княжества Трансильвании в злополучном тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году не меньше восемнадцати депутатов были вампиры. В шестьдесят седьмом же вся страна, к великой печали проживавших там румын и саксонцев, стала частью Венгрии. Впрочем, многие мадьяры тоже были против. Только время вспять не повернёшь. Приходится приспосабливаться ко всякому. Семьдесят пять депутатов в будапештский парламент шло из Трансильвании. Из них штук восемь или десять всё ещё были вампирами. Вплоть до тысяча девятьсот девятнадцатого начальником Германштадтского комитата был один из нас. Затем по Трианонскому договору нашу землю уступили Румынии. Последствия были ужасны. Я заперся в своём дворце и не интересовался политикой. Потом настала вторая война. Пришла Железная гвардия, потом Скрещённые стрелы. Не знаю, мог ли кто обращаться с нами хуже них. Потом немцы — простите, я не хочу сказать ничего такого. В конце концов в 1941 году Семиградье снова перешло к Венгрии, пока в сорок четвёртом не пришли русские... и коммунисты. С тех пор, как дикие толпы валашских крестьян в восемьдесят четвёртом году — тысяча семьсот, разумеется, — сожгли двести шестьдесят четыре замка и убили тысячи дворян, я не переживал такого.

Некоторые вампиры пытались договориться с новой властью. Они ссылались на то, что никогда не пили кровь крестьян или рабочего класса вообще, а сосали её лишь у высших сословий или капиталистов. Но тщетно. При свете дня чернь брала штурмом наши замки, увешанная венками из чеснока, держа перед собой кресты. Представьте себе: коммунисты держат перед собой кресты!

Они взламывали склепы, вытаскивали несчастных вампиров из гробов, тащили их на солнечный свет, где те сгорали в адских муках. Под их пронзительные вопли комиссары агитпропа шумели, ликовали и плясали. На нас охотились, как на кроликов. Думаю, вряд ли хотя бы десять наших от них скрылось. Мне повезло. Я смог бежать. Издали я видел над лесом зарево пожара — горел мой дворец. И вот я здесь.

— Но как вам это удалось? Вам ведь нельзя переходить через проточную воду?

— Раз вы это знаете, вы можете представить, как тяжело мне давался побег. Если я приходил к реке, я должен был обходить её до самого истока, обходить каждый приток, каждый ручей. При этом я повсюду таскал за собой матрас, набитый трансильванской землёй. Вы знаете: только на такой земле я могу спать. Но самое худшее ожидало меня здесь, в так называемом свободном мире. Мне помогали американцы, венгерские общества эмигрантов, но в мире компьютеров, расчётных счетов и супермаркетов нет места для вампиров. Иногда я думаю: вернусь-ка я просто назад, пусть меня там и убьют, меня, последнего... Но я слишком слаб, чтобы повторить это тягостное и утомительное путешествие.

— Но ведь я слышал, что каждый из вас обладает силой двенадцати дюжих мужчин?

— Да, — устало засмеялся он, — если правильно питаться. Но как мне это сделать? Скажите, как? У меня даже зубы выпали. Пришлось делать себе вампирий зубной протез. — Он вздохнул. — Врачу я сказал, что это для масленичного карнавала. Когда стареешь, нужен уход, щадящий рацион — ну вы поняли, — в эти годы я радовался, если у меня были силы пососать какого-нибудь старикашку в мужской ночлежке. А теперь... Теперь я наскребаю милостыней пару пфеннигов и покупаю себе иногда кровяной колбаски.

Я помчался на кухню за кровяной колбасой. Когда я вернулся, его уже не было.

На следующий вечер он вновь стоял на своём обычном месте, но когда я к нему подошёл и заговорил с ним, он не подал виду, что узнал меня. Я тихо обратился к нему по имени; он молчал. Всю весну, лето, осень и зиму я наблюдал, как он стоял там и в своей более чем сдержанной манере просил милостыню. Каждый раз, приходя в «Ипподром», я давал ему сколько-то, и он кивал головой, не больше и не меньше, чем кому-то ещё.

Когда миновало Рождество, однажды вечером я заметил, что он исчез. Одновременно я услышал о загадочном случае в полицейском управлении. Лишь одного обстоятельства, как мне удалось узнать, они так и не установили. Я попросил уголовную полицию справиться в госпитале, что могло побудить неизвестного преступника проникнуть за ту самую дверь. Это тоже не очень ясно, был ответ, так как за дверью не было ничего такого, что могло бы привлечь воров. Это было помещение, где хранилась консервированная кровь.

@темы: переводы