18:50 

vieni niekai
Моя переводческая муза наконец проснулась. Итак, впервые на русском языке —

ТИМ КРАББЕ. ПЕРЕСАДКА. Часть 1


Ещё прежде чем автобус выехал из Рейкьявика, водитель включил радио. Уже седьмой раз Гидо ехал в Стиккисхоульмюр — первый раз один, — и так было всегда, при любом шофёре. Радио работало в течение всего маршрута, все шесть часов.
И хоть бы раз зазвучала музыка. Казалось, будто по исландскому радио шла одна бесконечная радиопьеса. Пока автобус мчал на север вдоль серых бухточек и чёрно-голубых гор с полосками снега, грубые напыщенные голоса решали какие-то свои конфликты, стуча сочетаниями согласных по ушам. «Как будто Гитлер зачитывает таблички с уровнями воды», сказала однажды Николь.
Ландшафт сменился, цвета остались те же. На бескрайнем поросшем мхом лавовом поле показались двое заблудившихся туристов. Они бежали, делая какие-то страшные знаки в сторону глыб лавы, а их наспех собранная палатка подпрыгивала, волочась вслед за ними. Автобус остановился, чтобы впустить их.
Гидо оставил попытки читать газету, купленную днём ранее в Схипхоле. Он подумал об Улле. Ему представилось, как она впускает его в свою тёмную квартиру на седьмом этаже многоэтажки, и они сразу же отправляются в постель. Он прекрасно знал, что в Стиккисхоульмюре, рыбацкой деревушке на тысячу жителей, нет никаких многоэтажек, но это не было поводом как-то менять свои фантазии.
Впервые он увидел Уллу восемь лет назад, последний раз — два года назад.
Словно отдельная вселенная, полная бранящихся голосов, автобус взобрался на хребет Брахтабрекка, покрытый, как и всё вокруг, туманом. В Будардалюре, в самой глубине фьорда, была последняя получасовая остановка перед Стиккисхоульмюром. Гидо пошёл гулять и шёл, пока не кончились дома. Дул сильный и холодный ветер. Благодаря фотографиям, которые они с Николь делали в Исландии, он знал, как это выглядит. Как будто идёшь со сломанными ногами — так сильно трепыхаются на ветру штанины.
Фьорд был утыкан островками. Вдалеке, на самом конце полуострова, виднелась вечная снеговая шапка потухшего вулкана Снайфетля. Именно это место Жюль Верн сделал началом своего «Путешествия к центру Земли». На полпути к вулкану, словно фата моргана, поднималась над водой группа отдельно стоящих домиков: Стиккисхоульмюр.
И поехал ведь, подумал Гидо.
В кафешке отеля кучно сидели пассажиры. Кто-то пил кофе, кто-то ел суп. Они приглушённо разговаривали. Гидо пошёл в туалет. Возле писсуара он оказался рядом с шофёром. Он кивнул ему, шофёр кивнул в ответ.
— Я хотел бы вас кое о чём попросить. Не могли бы вы выключить радио? Голова болит!
— Нет проблем, — сказал шофёр.

Последний час прошёл в тишине. Про себя Гидо напевал песенку, которая прицепилась к нему с самого отъезда и ни названия, ни текста которой он никак не мог вспомнить. Он смотрел на заброшенных овец вдоль дороги и на чёрный массив гор, с которого в нескольких местах срывались маленькие водопады.
Улла могла умереть, выйти замуж, родить детей, переехать в Рейкьявик. Это было бы обидно, но не катастрофой. Он приехал, чтобы больше не спрашивать себя, хорош ли был его план — приехать.

Улла работала в Хагкёйпе, супермаркете, в отделе рыбы и мяса. Впервые Гидо увидел её в 1973 году, в свой первый визит в Стиккисхоульмюр. Она улыбнулась, улыбка зацепила его, и он тоже улыбнулся в ответ.
Исландия была ценой, которую нужно было заплатить за бесплатный рейс в Нью-Йорк. Недалеко от Стиккисхоульмюра находился бельгийский женский монастырь, где жила тётя Николь. Эта часть её семьи жила безбедно и, поскольку эта тётя, её звали сестра Адриана, охотно виделась с родственниками, специально откладывала деньги на отправку к ней всех братьёв, сестричичей и внучатых племянников. После того, как они с Николь поженились, каждый год предусматривался билет и для Гидо. И он бы не воспользовался им, если бы в чехарде тарифов на международные перелёты не оказалось, что полёт в Нью-Йорк и обратно с пересадкой в Исландии стоит в два раза дешевле, чем просто полёт в Исландию и обратно.
Сестра Адриана оказалась бодрой старушенцией в возрасте за семьдесят. Она обожала пешие прогулки и обнаруживала при этом такую форму, что её, подумал Гидо, хватит ещё на несколько бесплатных рейсов в Нью-Йорк.
В 1974 году он и девушка из мясного отдела снова улыбнулись друг другу. Теперь состоялся и небольшой разговор — ведь они были всё теми же, кто улыбнулся друг другу год назад?
— Снова к нам? — спросила она.
— Да, — ответил Гидо. — На четыре дня.
— Автобус, да?
— Да, автобус снова отходит через четыре дня. Ты здесь живёшь?
— Да, в Стиккисхоульмюре.
— Вы приехали в монастырь, — сказала она на следующий день.
— Да, откуда ты знаешь?
— Одна девушка, которая здесь работает, так сказала. Она иногда туда ходит.
В 1975 году Гидо поприветствовал её поднятием руки, как только вошёл в Хагкёйп, и она ответила тем же. Николь решила, что в ней «что-то есть».
Образ девушки-мясничихи постепенно сложился. Она хорошо говорила по-английски. Была довольно высокой и атлетически сложена. За прилавком двигалась с лёгкостью и грацией. С той же плавностью она обслуживала машину для нарезки колбасы, когда её об этом просили. Но всё внимание привлекала голова. Она была крупной, с большой рыжей шевелюрой в непослушных ломких кудряшках. Её жалостливая и насмешивая улыбка так ей шла и была такой выразительной, что трудно было сказать, красива она или уродлива.
Николь придумала для неё имя: Улла. Это было необходимо для обязательных колкостей. Когда она вернулась из монастыря, куда Гидо было нельзя, она спросила: «Ну как? Пожамкал наконец Уллу под прилавком? Ничего, я разрешаю».
В Амстердаме Гидо дважды узнавал её улыбку в других. Один раз в цирке, в акробате, стоящем на спине мчащейся по кругу лошади, второй раз — на фото какого-то трансвестита.
В 1976 году Улла позвала ту самую девушку, которая тоже бывала в монастыре. Девушка хихикала и сопротивлялась, когда Улла толкала её вперёд, словно именно она была причиной их периодических улыбок.
Гидо сказал девушке пару слов. Девушка почти не знала английского. Она промямлила что-то в ответ, и вместе с Уллой они посмеялись над этим неудачным актом коммуникации.
Но во время дальнейших посещений супермаркета в тот год Гидо начал испытывать что-то похожее на горечь. Улла улыбалась ему будто бы уже не так спонтанно и однажды даже отвела взгляд. Ну что они, в конце концов? Что-то должно было произойти, но ничего не происходило.
В 1977 году Гидо ещё задолго до поездки начал осознавать, что боится встречи с Уллой, как будто она имеет полное право разочароваться в нём по итогам этих четырёх лет и сердиться на него за то, что он ничего не предпринимал. Но когда он вошёл в супермаркет и увидел её на фоне задней стены её рыжую голову, монотонно кивающую в такт нарезания колбасы, он сам разочаровался в ней: что она была всё там же и всё ещё нарезала колбасу.
Она кивнула ему; она была занята. Можно было повести себя и более приветливо, но, действительно, иногда он пропадает на целый год. Следует ли ожидать ликования с её стороны, как только он соизволил появиться в её жизни снова?
В этом году, приходя в супермаркет, он бродил вдоль полок, пытаясь подсмотреть, смотрит ли она на него. Вероятно, не было случайностью и то, что на этот раз не он, а Николь купила у Уллы китовый бифштекс, жутко солёный и противный деликатес, который они всегда покупали для одного знакомого из Нью-Йорка, — традиционный пункт их последнего визита в супермаркет.
Улла и ухом не повела, сказала Николь.
В 1978 году Гидо и Николь сразу после приземления в Исландии так поссорились, что он остался в Рейкьявике и при первой же возможности полетел в Нью-Йорк один. Он чувствовал облегчение, но одновременно и сожаление, что не смог попасться Улле на глаза.
— Улла о тебе спрашивала, — сказала Николь спустя несколько месяцев. — Я сказала, что ты заболел, и спросила, не пожелать ли тебе чего.
Иногда Гидо встречал родственников со стороны Николь, которые тоже бывали в Стиккисхоульмюре. Тогда он думал о том, что и они тоже видели Уллу.
В 1979 году, едва приехав в Стиккисхоульмюр, Николь и Гидо вместе отправились в Хагкёйп. Везя тележку, он мешкал. Робкими шагами он двигался вдоль полок с огурцами, горошком и консервированными сердцами артишоков по извилистой тропинке, которая не могла закончиться нигде, кроме как у мясного отдела. После этого он не стал сразу смотреть на место, где всегда стояла Улла, а посмотрел сначала на Николь и по её лицу заметил, что происходит что-то необычное.
Створки двери в подсобку раскачивались туда-сюда.
— Ну и ну, — сказала Николь. — Она тут же присела на корточки, как только тебя увидела. И убежала.
Не следовало мне приходить, подумал Гидо.
Но затем Улла вернулась. И поприветствовала его улыбкой. Она занималась нарезанием колбасы и снова взялась за него. Было заметно, что она стала старше, но голова была всё та же. Гидо и Николь подошли к ней, они обменялись приветственными словами и пожали друг другу руки. Так он впервые прикоснулся к ней.
Вполне можно было с ней пофлиртовать. Но как?
Он справился о другой девушке, которая бывала в монастыре. Она вышла замуж, сказала Улла, и больше не работает.
На этот раз Гидо купил китовый бифштекс сам.
— Ещё что-нибудь? — спросила Улла и записала цену на бумажке.
Может, хотя бы сказать, что она ему нравится? Чтобы опять исчезнуть из её жизни на целый год?
— Ещё что-нибудь?
— Нет, спасибо, — сказал Гидо.
В декабре 1979 года сестра Адриана скончалась. Ей было семьдесят девять лет. Гидо подумал: всё, больше я Уллу не увижу. Билеты в Нью-Йорк тем временем стали существенно дешевле, а они с Николь начали зарабатывать достаточно, чтобы больше не нуждаться в сестре Адриане. В 1980 году они впервые полетели в Нью-Йорк без пересадки в Исландии. В индийском ресторанчике с восхитительным видом на Центральный парк они решили разрубить гордиев узел и развестись.
В Амстердаме они общались с адвокатами, аудиторами, риэлторами. У них случались новые любовные связи, и все друг друга знали. С болью в сердце Гидо подумал, что Стиккисхоульмюр, вероятно, был единственным местом на земле, где существовала воображаемая часть его, не затронутая всем этим декадансом. Думает ли Улла о нём? Знает ли она, что сестра Адриана умерла и что это означает, — думала ли она: «Больше я его не увижу»?
Однажды Улла приснилась ему. Они сидели рядом в парке, прислонившись спинами к стволу дерева. Там были оркестры, кукольные театры, огнеглотатели, мороженщики, тысячи людей, но всё это происходило за их спиной. Они ничего не видели и обнимали друг друга за плечи.
Этот сон не отпускал его, и так появилась волнующая идея поехать к Улле. Чтобы узнать, что бы случилось, если бы что-то могло случиться. Чтобы узнать, что она думала все эти годы. Ну и в конце концов: Улла — человек из совсем иного мира, кто-то, кого не встретишь в Амстердаме. Почему нет? Почему бы хоть раз в жизни не решиться на что-то радикальное?
Больше года Гидо думал об Исландии и об Улле, пока однажды в сентябре 1981 года не решил твёрдо, что вернётся в Стиккисхоульмюр. Он почувствовал себя заново родившимся.

В три часа автобус остановился возле отеля, в половину четвёртого Гидо вошёл в Хагкёйп. Позади, в мясном отделе, стояла Улла. Она нарезала колбасу.
Когда она подняла голову, Гидо помахал ей так, как обычно машут в кафе знакомому, которого ты уже видел до этого в тот же вечер в кино.
Она изумлённо улыбнулась и помахала в ответ.
Гидо подошёл к ней, и они пожали друг другу руки.
— На этот раз я один, — сказал он.
Под белым запачканным кровью фартуком на ней была надета клетчатая рубашка с кокетливым красным галстуком. Её клиент сказал что-то, очевидно, настаивая на том, чтобы она продолжала резать, поскольку она сделала беспомощный жест и вернулась к работе.
Гидо помахал и ушёл, чтобы вернуться, как ей было известно, через год, через два или вовсе никогда.
Он подождал у холодильника с молочными продуктами, пока она не закончила, и снова подошёл к ней. Улла указала на двухлитровый пакет, который он бездумно положил в свою пустую тележку.
— Не следует это брать.
— «Мисль», — прочитал он. — Что это?
— То, что остаётся от молока, когда делают йогурт. Оно очень противное. Исландцы его любят, но иностранцы считают, что оно противное.
— Я пришёл за тобой, — сказал Гидо. Он проследил за реакцией, но не заметил ничего особенного. — Я бы хотел встретиться с тобой где-нибудь ещё, не здесь. Где-то в городе. Мы можем заняться чем-нибудь. Не знаю чем, чем-нибудь интересным.
Она заколебалась.
— Мой выходной...
— Я не знаю, можешь ли ты, может быть, ты замужем...
— Нет, я не замужем. Просто мой выходной только в четверг.
— Тогда я уже уеду. А в воскресенье?
— В воскресенье я иду к подружке. — Она выглядела удручённой.
— Но можно же и вечером, — сказал Гидо. — И почему не сегодня вечером?
— Знаешь что? Позвони мне. Ты в отеле остановился? Там есть телефон. Позвони мне сегодня вечером.
Она взяла кусок упаковочной бумаги, чтобы записать номер, но ручка всё время соскальзывала. Они вместе посмеялись над этим, горечь последних лет показалась выдумкой.
Гидо дал ей свою записную книжку, и она записала в ней: 192.
Он рассмеялся.
— Я даже не знаю, как тебя зовут, — сказал он.
— Хребна, — сказала Улла и аккуратными буквами записала в книжечке: Hrefna Kristjansdóttir.

В номере отеля Гидо открыл телефонную книгу. Это была одна книга по всей Исландии, и на полутора страницах, посвящённых Стиккисхоульмюру, он без труда нашёл номер Хребны. Увидев её адрес, он почувствовал себя вуайеристом.
Номеру 192 соответствовали ещё три абонента: Кьяртан Кристьянссон, Кристьян Халльдоурссон и Сигрид Ахсельсдоухтир. У исландцев есть только имена и отчества; итак, Хребна всё ещё жила дома, с папой, мамой и братом.
Когда стемнело, Гидо отправился на её улицу. Коричневая утоптанная земля с рытвинами, в которых стояла вода. Хребна жила в двухэтажном доме, окрашенном в охряно-жёлтый цвет. За задёрнутыми занавесками горел свет. Во дворе перед домом стояла ель и лежала лодка, как и в других дворах. Отсюда, значит, она каждый день ходит в Хагкёйп. Один из них покоряет вершины в Гималаях, другому хватает бесстрашия, чтобы каждое утро перед работой здесь, в Стиккисхоульмюре, повязывать себе на шею галстук.

— Хребна! Я тот незнакомец, с которым ты только что разговаривала в супермаркете. Нам нужно поговорить. Когда ты можешь? Сегодня?
Даже теперь, когда он видел её дом, в воображении представлялась многоэтажка, в которой она его встретит.
Они договорились встретиться через два дня, в воскресенье в три часа.

В субботу он посетил могилу сестры Адрианы.

@темы: переводы

URL
   

Устройство воздушного шарика

главная