Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
18:54 

vieni niekai
ТИМ КРАББЕ. ПЕРЕСАДКА. Часть 2, заключительная

Местом встречи была гигантская парковка возле Хагкёйпа. Гидо пришёл на четверть часа раньше. Он решил прогуляться до находящегося неподалёку футбольного поля и обратно. Когда он вернулся, оставалось ещё пять минут.
Хребна приехала на машине. Это был фольксваген. На ней было длинное тёмно-красное замшевое пальто, под которым виднелись серые камвольные брюки с острыми стрелками. Приветственный поцелуй в щёку ещё не добрался до Исландии, и они пожали друг другу руки.
— Мы едем к моим друзьям, — сказала она. — Очень милые ребята.
Она решительно надавила на газ. Гидо начал рассматривать интерьер её машины, но не успел заметить ничего, кроме начатой упаковки печенья на приборной доске, как она уже остановилась в порту.
— Это на острове, — сказала Хребна. — Они за нами приедут.
Они пошли вдоль длиннющей пристани, пока не упёрлись в какой-то островок, кусок скалы, на котором паслись овцы. Потом обратно. Потом ещё раз к островку. Пальто Хребны развевалось. Гидо предложил ей руку, и она положила свою руку в его.
— Уже восемь лет мне интересно, — сказал Гидо. Он помолчал немного. — Как туда попадают овцы?
— Их привозят на лодке, — сказала Хребна.
По её поведению трудно было что-то сказать. Может быть, у неё давно были собственные представления об этой прогулке, которые сейчас рушились? Как она будет вести себя, если он толкнёт её в воду? Или если скажет, что он в неё влюблён?
— Ты когда-нибудь думала, что увидишь меня снова?
— Нет. Вы же всегда приезжали к сестре Адриане, правда?
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю это с тех самых пор, как мы знакомы... если нас можно назвать знакомыми. Когда сестра Адриана умерла, я подумала: ну всё, теперь они перестанут к нам приезжать.
— Они?
— У неё было столько родственников! То одни приедут, то другие. В целом ведь здесь не так уж много иностранцев бывает. Кажется, я однажды говорила с братом твоей жены. Но вы были самыми милыми из всех!
— Ты думала обо мне, когда меня не было?
Вместо ответа её шаль затрепыхалась на ветру. Гидо не стал настаивать. Гулять по пристани Стиккисхоульмюра с кем-то — одна из тех вещей, которые можно делать, совсем не зная мыслей своего собеседника.
— Смотри, — сказала Хребна. — Вот и лодка!
Из-за скалы, похожей на морского котика, показалась рыбацкая лодка, быстро приближавшаяся к ним. Она выглядела старой и очень потрёпанной. Не пришвартовываясь, она остановилась, качаясь, возле пристани и, как только Хребна и Гидо сели в неё, снова тронулась.
За рулём лодки была женщина. Её звали Джинни, она была американкой, однако они тут же начали трещать с Хребной по-исландски.
Судёнышко бороздило пространство между необитаемыми островками, состоящими из торчащего из воды бурого базальта, поросшего травой. Некоторые были всего лишь вершинами скал, о которые разбивались волны. Толстые белые и бурые чайки, слишком неуклюжие, чтобы называться птицами, поднимались с островков и начинали летать над лодкой.
— Они чуют запах рыбы, — сказала Джинни. — На этой лодке уже пять лет не рыбачили, но их всё ещё привлекает запах.
Хребна окончательно перестала стесняться, они с Джинни смеялись и толкали друг друга в бок. Гидо стало интересно, говорили ли они что-нибудь про него. Он почувствовал себя любезно отвергнутым.
— Мы перемалываем косточки одному видному жителю Стиккисхоульмюра, — сказала Джинни. — Конкретно — директору Хагкёйпа, мистеру Эйсгейрссону.
— «Мистеру Эйсгейрссону!» — передразнила Хребна с дурацкой интонацией и затряслась от смеха, но Гидо смотрел только на её пальто и то, как оно при этом двигалось.
Спустя четверть часа из моря показался островок, на котором стояло несколько домиков. Джинни пришвартовалась на причале, где уже стояла одна лодка. Это был Клакксей, её остров.

У Джинни было тепло и была выпивка. И ещё одна исландская пара, тихие выпивающие люди лет тридцати. Все договорились, что будет играть старый американский рок: Платтерс, Пресли, Анка, Шангри-Лас. Исландцы изо всех сил пытались говорить на английском и тут же забывали его, что казалось Гидо не менее милым. Он пил виски и смотрел в окно мимо Джинни, которая сидела напротив него, на морской воскресный день. У Джинни были зачёсанные назад чёрные волосы с парой непослушных тонких прядей, свисавших на лоб. Почти на всех лампах, которые постепенно зажигались, были абажуры, склеенные из древесных кругляшей, что придавало свету красноватый оттенок. Гидо решил, что Джинни сделала их сама. Она была художницей, в соседней постройке была её мастерская.
— Как описать Стиккисхоульмюр в трёх словах на С? — сказал исландец. — Скука, скука, скука.
Хребна спросила, не хочет ли он хребна-коктейль: виски с апельсиновым соком. Уже целый час они не обменивались ни словом. Он положил руку ей на бедро. У всех на виду. Она положила свою руку поверх его, как будто это было что-то настолько самоочевидное, что он даже поразился. Так они и сидели: словно уже несколько лет женатая пара, довольная друг другом, своей судьбой и продолжающимся воскресным днём.
Начало темнеть. Снова подул сильный ветер, вода во фьорде зашумела и забилась о берег. Три исландца образовали группу, и Джинни и Гидо оказались рядом. На ней было голубое пальто, хлопья пены поблёскивали на нём, словно эполеты.
— У меня есть ещё вопрос, — сказал Гидо. Он некоторое время постоял, смотря на неё одним глазом, глазом, всё ещё находившимся в пьяной части его головы, всё остальное опьянение в один миг сняло ветром. — Ты знаешь, что это за песня? — И он напел мелодию, не отпускавшую его с самого Схипхола.
— Брейкинь ап из ха-ха-ха-хард ту ду, — сказала Джинни, не дрогнув ни одним мускулом.
Гидо тоже притворился, что ничего не случилось. Он сдавленно рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним.

Мы, исландцы, — сказал исландец, — говорим так: skál!
Когда они с женой ушли, оказалось, что от Гидо ожидали, что он останется на ночь. Им с Хребной предназначалась одна комната. Так уж заведено в Исландии. Это была маленькая холодная комната с окнами, выходившими на фьорд, в которых мелькали отсветы бурлящих волн. Ветер выл, и время от времени капли с залива дождём разбивались об окно.
Он лёг в постель первым и не подглядывал, пока она раздевалась.
Она легла на спину рядом с ним, обхватила голову руками и испустила драматический вздох.
— Так, нужно тебе кое-что рассказать. Со мной не всё в порядке. Я спала с мужчинами, но ничего при этом не испытывала. Чаще всего им не сразу удаётся вставить. Так что если что-то не получится, не злись на меня.
Гидо представил себе грубых рыбаков, так и не давших ей шанса узнать, что такое нежность.
— Сколько у тебя было мужчин?
— Трое.
— А сколько тебе лет?
— Двадцать пять. В пятницу, когда ты приехал, у меня был день рождения. Поэтому я не могла тогда вечером. Ну и мне не хотелось сразу оставаться с тобой наедине, поэтому я взяла тебя сюда.
Гидо начал её гладить. Она почти не реагировала, и через некоторое время он не смог сдержать своих мыслей, хотя мысли эти были всё о ней же. Ему думалось, ей по меньшей мере двадцать восемь. Значит, когда он увидел её впервые, ей было шестнадцать. И он знал, что она знает, что ждёт её в будущем. Если исландская девушка не выходила замуж в двадцать, она не выходила уже никогда. Ещё два-три неотёсанных рыбака и один только Хагкёйп.
Поскольку Гидо казалось, что он обращается с ней мягко и нежно, и к тому же она вытянула руки вдоль тела, в конце концов он на неё забрался. Он без труда вошёл, удовлетворил себя и снова лёг рядом. Её кудри кололи ему нос, словно сухая солома.
— Оо, — сказала Хребна. — Нужно было раньше выбирать голландца. Это было восхитительно.
Гидо рассмеялся, сумел перевести смех в кашель и продолжил смеяться поверх кашля — на глазах выступили слёзы.
— Ты когда-нибудь думала, что это случится, когда видела меня? — спросил он через некоторое время.
— Нет. С тобой же всегда была жена.
— А что ты думала, когда видела меня раньше?
— Вы были не как все. Ну, знаешь, в таком супермаркете почти каждый смотрит на тебя свысока. Исландцы, мать их. Бывают клиенты, которые хотят, чтобы ты вытирал лезвие машины после каждого сорта колбасы. Или жалуются, если отрежешь не сто грамм, а сто три. И всегда улыбаться! А то получишь от Йоханна.
— Йоханн?
— Йоханн Эйсгейрссон. Наш шеф. Вообще противная работа. Но иначе только на фабрику по заготовке рыбы.
— Два года назад, — сказал Гидо, — когда я вошёл в самый первый день, ты внезапно убежала в подсобку. Почему так?
— Два года назад? — Она нахмурилась от мыслительного процесса. И сдалась. — Не помню.
— Ты никогда не думала: «я хочу этого фантастического человека»?
Она фыркнула.
С ней нужно иметь терпение, тут она была права. Он снова начал её ласкать, прислушиваясь к звукам с фьорда, и задался вопросом, не боялась ли их Джинни. И заснул.

Утром, когда он проснулся, он был один. Сквозь окно приветственно сияли белые острые формы Снайфетля. Стояла хорошая погода, ветер утих. Он вспомнил, как Хребна в темноте склонилась над ним и сказала, что ей нужно в Хагкёйп, а он может остаться.
Лодки Джинни у причала не было.
Он принял душ, спустился вниз и сделал кофе.
В книжном шкафу Джинни стояли свежие американские романы, часть из которых он тоже читал, разжалованные с журнального столика журналы, полочка с подборкой книг по Исландии. Там же лежала стопка фотоальбомов. Он взял и открыл самый верхний. Нью-Йорк, Центральный парк. Солнечный день, небоскрёбы на заднем плане. Темноволосая девушка лежит, приподнявшись на локтях. Весело смотрит в объектив. Это Джинни, ей здесь примерно восемнадцать.
Гидо положил альбом назад.
В сопровождении чаек между двумя островками показалась лодка Джинни, и вскоре сама Джинни сошла на причал. Гидо помог ей выгрузить и затащить в дом покупки. Она предложила тут же подвезти его до Стиккисхоульмюра, но вместе они пришли к выводу, что ничего страшного, если он погостит денёк у неё на острове.
Оказалось, она жила в Нью-Йорке. Шесть лет назад они с мужем купили остров Клакксей почти за бесценок. Свет здесь был лучше, чем в мастерской в Нью-Йорке. Когда нужно было много работать, Джинни приезжала сюда, на пару месяцев в год, чаще всего одна. Бруно, её муж, был радиокорреспондентом и в настоящий момент квартировался в Буэнос-Айресе.
— Я вроде справляюсь, — сказала Джинни, — но иногда это одиночество просто невыносимо. Ты, вероятно, удивишься, что я не сильно безумнее тебя.
Она отправилась в мастерскую.
На столе теперь лежало письмо с аргентинской почтовой маркой. Не вскрытое.
Гидо полистал пару книг о китах и вышел на улицу. Его лицо обдуло пеной, зашипевшей на щеках. Когда он чуть отдалился от мастерской, бурые чайки начали пикировать так близко от его головы, что он замер.
Дверь мастерской распахнулась.
— Осторожно, — крикнула Джинни. — Если они в тебя врежутся, будет очень больно.
Он пошёл обратно. Джинни стояла, прислонившись к стене возле двери, задрав правую ногу и прислонив пятку к стене.
Гидо посмотрел на неё, она посмотрела на него. Он обнял её лицо.
— Ну да, куда же без этого, — сказала она.

Почти целый день они провели в постели. Однажды, когда Гидо вернулся из туалета, он застал её в позе с той фотографии из Центрального парка, глядящей на сверкающий фьорд. В ней не было ни одной смущающей детали, как у всех тех полузнакомых личностей, которые в течение прошедшего года так беспардонно являли ему свои изъяны. Он подумал: «Стоит приготовить ответ, если она попросит меня остаться».
— Хребна на нас не обидится? — спросил он.
— Мне тоже интересно. Было бы очень жаль.
— Как вы познакомились?
— Как и тебя, рыжая голова зацепила. Я пригласила её как-нибудь зайти, а подругами здесь становятся очень быстро. Однажды она была у нас в Нью-Йорке.
— В Нью-Йорке? Её трудно представить где-то, кроме как здесь.
Джинни рассмеялась.
— Она каждый год проводит три недели в Испании, ты не знал?
— Она говорила обо мне хоть раз?
— Нет. Зато я тебя однажды видела. Года четыре назад, с женой.
— Но должны же у неё были быть хоть какие-то мысли насчёт меня.
— Ну уж нет. Бруно всегда говорит: это Исландия, тут чувства измеряют в фунтах. Здесь нигде нет красного, только зелёный, синий, серый. Глаза кричат, если в них попадает красный. И тут эта её шевелюра. Не стоит её переоценивать.
К вечеру, когда стало всё сильнее темнеть, она пошли гулять. Джинни шла впереди, она знала, где можно не нарваться на чаек. Она показала ему постройку, которую Бруно использовал как кабинет, когда бывал здесь. Дойдя до берега, они сели и некоторое время сидели рядом. Пока Джинни не видела, Гидо подобрал обломок базальта и засунул к себе в сумку.
Они приготовили ужин, поели и снова легли в постель.
— Слушай, — сказала Джинни, и от неудачности её попытки проявить выдержку Гидо чуть не поменял свой заготовленный ответ, — ты можешь остаться на чуть-чуть. Я буду рада. Не только потому, что это Исландия.
Джинни была безусловно лучшей женщиной из тех, что он встречал после Николь. Уехав, он мог сделать её сном, а этот день — днём, в который бы он всю жизнь больше всего желал вернуться. Если он останется, ему всю жизнь будет не хватать этого желания.
— Ты не обязан считать мои картины красивыми, — сказала Джинни. — Ты даже смотреть на них не обязан.
Гидо сказал, что ему нужно возвращаться в Амстердам.

На следующее утро стояли такие волны, что Джинни пришлось включить на стекле рубки дворники.
В Стиккисхоульмюре она остановилась, не став приглушать мотор. Они с Гидо посмотрели друг на друга и поцеловались. Он сошёл на берег и пошёл к себе в отель.
В отеле он побрился и собрал чемодан. Упаковка мисля всё ещё стояла возле телефона. Он открыл её и осторожно налил в стакан на донышко. Оно было настолько неприятного зелёного цвета, что он спустил всё в унитаз, не став и пробовать.

Он нанёс свой последний визит в Хагкёйп. Его поведение должно было показаться Хребне явно странным. Сначала он помахал ей издалека, потом вышел со своей тележкой через кассу и лишь затем снова вошёл в торговый зал и подошёл к ней.
— Ещё раз с днём рождения, — сказал он и вручил ей пакет.
Она содрала фирменную бумагу Хагкёйпа и прижала флакон духов к груди, заляпанной китовой кровью.
— Ого! Мой аромат! Как мило с твоей стороны!
— Мне пора. Мне всё очень понравилось, — сказал Гидо, осознавая, что видит её в последний раз.
— Да, мне тоже, — сказала Хребна. Но в её глазах блеснул вопрос: «Зачем ты всё-таки приезжал в Стиккисхоульмюр в этот раз?»

В автобусе Гидо пришлось покупать билет у водителя, поскольку за четыре дня до этого в порыве чувств он взял билет только в один конец.

@темы: переводы

URL
Комментарии
2016-01-04 в 00:28 

tov. Umnik
Предельный пессимизм открывает дорогу к беспредельному счастью.
С днём рожденья! :hi:

   

Устройство воздушного шарика

главная